vk6255 (koenig_away) wrote,
vk6255
koenig_away

Айб. Бен. Гим.

В Баку, на окраине, на улице Амиряна, жил мой товарищ. Звали его Эдик. Был у него дед, по имени Аркадий, впрочем, на самом деле у деда было труднопроизносимое армянское имя, которое он заменил в паспортном столе ещё до войны. Родился дед в Муше, в Османской империи, потом, во время геноцида, его маленьким ребёнком унесли через горы в Ереван. Вырос он в Армении, потом воевал, после войны женился на карабахской армянке и осел в Карабахе, в большой деревне. Республиканская власть давала армянам квартиры в Баку, решая сразу две проблемы – уменьшая число армян в их горах, и прибавляя пролетариат в городе. Так дед Эдика стал бакинцем. Муша дед совсем не помнил, ему было всего пять лет, когда он покинул родину, если что и знал, то только по рассказам матери – что отец его погиб, а сестру схватили курды-кочевники, и мать прошла пешком огромное расстояние, неся его в заплечном мешке навстречу наступавшей русской армии.

А Муш остался. Когда-то в этих местах, в глубокой древности, научились ковать железо, переняв это умение у живших неподалёку халибов, древнего народа, исчезнувшего бесследно. Это было самое важное ремесло того времени, поскольку железный меч легко перерубал бронзовый. Жители этих мест до начала 20-го века сохраняли это древнее занятие. Османы запретили христианам изготавливать оружие, и жители Муша делали жестяные кувшины для соли, подносы, украшения и плуги с косами, что продавались на всех базарах Турции. До 1915 года в этом городе армяне составляли большинство, и было несколько церквей, среди которых выделялся собор святого Карапета, построенный царями из династии Арцруни, тут хранилось Мушское Евангелие - самая большая средневековая рукопись мира, написанная на телячьей коже. Ещё тут делались металлические амулеты, которые армяне всего востока привязывали к козьим рогам для отпугивания злых духов. Но самая главная гордость местных жителей была в том, что в соседней с Мушем деревне родился основатель армянского алфавита Месроп Маштоц.

В 1915 году турки окружили Муш, собрав войска с фронтов шедшей мировой войны, и полностью его уничтожили за несколько дней. В отличие от Вана или Муса-дага, лежавшего на берегу Средиземного моря, жители Муша долго сопротивляться не смогли. Небольшая их часть спаслась, пройдя через древние ходы под городом и ущелье реки. Когда русская армия дошла до Муша, там оставались лишь развалины.

Дед моего товарища не любил рассказывать о своей жизни, но в день рождения внука, на которое я был приглашён, он выпил вина и разговорился. Из всех один я помогал деду жарить шашлык, я просто не знал остальных гостей, и говорить мне с ними было не о чем. Я стоял рядом с дедом, с бутылкой воды и веером, а тот вдруг стал рассказывать - как ранним утром в Муше с колокольни кричал служка, потому что звонить было нельзя из-за мусульманского запрета. Как старосты кварталов расходились из церквей по домам, и через несколько минут над округой разносился звон сильнее колокольного - это сотни молотов били по металлу.

"Приди, когда позову, потому что не можешь остаться в обездвиженности, и ничто не отменит мой зов, ни люди, ни падучие звёзды, ни ручьи, вздымающиеся по весне в твоей горной стране. Зов этот неизменен, как на горизонте твоего мира - профиль двугорбой горы, самой странной на свете, лишь она способна отдаляться, когда к ней приближаешься, и преследовать тебя по всему свету, как колодец Мириам, двигавшийся за Израилем в его скитаниях. Ты не менее одинок, чем я. Сколько империй за эти тысячелетия прошло, как дождевые пузыри, оставив лишь круги на воде, сколько орд выступили с разных сторон обитаемого мира, чтобы схлестнуться на нашей земле, которая успела состариться. О Междуречье, о молчание! Мы вышли из Междуречья, и я пошёл не запад, в страну, текущую молоком и мёдом, а ты – на север, в страну снегов и розовых камней".


Население нашего города сильно изменилось за год, появились люди откровенно сельского облика. Пара таких, похожих, как близнецы, в майках и солидных ушанках из котика, сидели на ступеньках одного дома, по дороге от нас к улице Торговой. Я помню этот дом с детства, однажды мне удалось побывать в нём. Там обитало несколько армянских старух, одна, худая, сутулая, с бельмом на глазу, любила поговорить с моей бабушкой, завидев её, бабушка останавливалась, и они надолго застревали, ведя беседы о какой-то ерунде. Я был с бабушкой, она держала меня за руку, и я страшно томился, слушая взрослую болтовню. Спустя несколько лет, уже старшеклассником, я встретил эту старуху, ползущую с Торговой с огромными сумками, и взялся донести. Сначала старуха не поняла, чего я от неё хочу, но потом вспомнила меня, и я донёс сумки до самых дверей, хотел попрощаться, но она, вцепившись в мой рукав, буквально затащила в дом, и я в первый и последний раз там побывал. В доме был полумрак, потому что на окнах разрослись померанцы, там было множество почерневших допотопных шкафов и сундуков, на полах были ковры с геометрическим узором и пахло старым деревом, корицей и нафталином. Старух там было несколько, я их даже не сосчитал, в каждой комнате по одной или по две. Они сидели на сундуках, на лавках, на диванах со множеством подушечек, и все, как одна, были в чёрном. Бабкина собеседница, как выяснилось, была не самой старой, были и постарше, одна двигала нижней челюстью, словно жуя воздух, у другой были огромные бородавки на носу и подбородке, а самая старая, в чёрном атласном платье до пола, была согнута так, что даже сидя смотрела исподлобья. Старухи мне обрадовались, улыбаясь, тянули ко мне огромные и тёмные, изувеченные артритом ладони, как у индейцев с фресок Сикейроса, они собрали для меня узелок, куда положили печёное и конфеты, и насыпали полные карманы орехов. Уже дома я обнаружил, что грецкие орехи, отчего-то завёрнутые в фольгу, были пустые или горькие, конфеты оказались несвежие, а печёное, армянская "гята", высохло до состояния сухарей.

На стене в большой комнате их дома висел картина – бородатый мужчина в хламиде держал скрижаль, от которой распространялось сияние, только буквы на скрижали были мне незнакомы. Я спросил, Моисей ли это.

- Че!* Месроп Маштоц, - ответили старухи. Мне ничего не говорило это имя.
- А что там написано?
- Айб Бен Гим. Алфавит это, азиз!

Потом, в один момент старухи исчезли, вместе с ними - померанцы с окон, а на пороге стали сидеть эти двое в ушанках, они ничего не делали, просто сидели, всегда, с утра до вечера. Ты проходишь, а они смотрят на тебя пустыми глазами, невыразительными, как форменные пуговицы, ты говоришь им "салам алейкум", а они тебе отвечают.

Один такой сельский житель, приехавший в Баку из райцентра Гардабани, что в восточной Грузии, и выдававший себя за беженца, захватил армянскую квартиру в двух шагах от площади Свободы, в хорошем месте. Потом к нему приехали братья, и поселились у него, с надеждой разжиться столичной жилплощадью, но армяне с их дармовым жильём в городе закончились. Денег у смышленого беженца не было, но было убеждение в том, что если хорошо поискать, то квартиры, годные для захвата, отыщутся. Нелегкая занесла его к нам, что было нетрудно предсказать - к нескольким семьям, жившим в начале улицы, он заходил раньше.

Долгий звонок в дверь. На пороге - коренастый мужчина лет сорока, с синими подглазьями, в пиджаке с обвисшими плечами и ватных штанах. Костюм дополняли галоши и кепка, похожая на подгоревшую оладью.

- Салам!

Гостя пригласили в дом, он снял галоши, после чего разнеслось одуряющее зловоние, и войдя в комнату, стал разглядывать обстановку, не особо церемонясь, даже стал щупать занавеску. Дед мой нахмурился, выдвинул стул и усадил его. Дальше была длинная речь гостя на азербайджанском языке, о тех страданиях, что он претерпел в жизни. Мы знали, откуда он приехал, из Грузии, где ровно ничего не происходило, и слушали это враньё, кивая головами. Было понятно, что ссориться с ним нельзя. Наконец, он стал есть.

Я как заворожённый глядел на его лицо, вдоль и поперёк пересечённое глубокими, ровными морщинами, такими темными, словно навсегда въелась в них почва аульного огорода. Но больше всего поразила смесь тщательно скрытой злобы и мертвящей усталости, что гость растворил в воздухе нашей квартиры. Когда гостю стало ясно, что уезжать никто не собирается, и уступать свой дом – подавно, он попросил денег. Ему вежливо было сказано о невозможности, как материальной помощи, так и ссуды.

Тогда гость сам подложил в свою тарелку ещё жареной курятины – это была наша последняя курица. Он ел впрок, это было понятно. Потом я принёс чаю и вынул вазочку с нашими последними конфетами. Гость брал их по две, клал в рот и шумно запивал. Вдруг, внезапно, глаза его зажглись, и он поглядел на нас хитро и ликующе – морщины его почти разгладились. Гость вскочил с места и понёсся к книжному шкафу, выхватил книгу и стал жадно листать – так, наверное, математик, которому пришла на ум гипотеза, листает справочники, чтобы её проверить. Он взял ту единственную книгу, которая была не на русском языке, это был антикварный томик комментариев Раши** с арамейской надписью на корешке. Полистав, и поняв, что начинается книга с конца, гость потерял к ней всякий интерес, сунул обратно, поплёлся на своё место и сел. Он выпил ещё три стакана чая и оставил нам лишь две конфеты на дне вазочки.

Наконец, он вынул из кармана свёрток из грязного платка и выложил на стол. Свёрток отчётливо звякнул. Гость стал его развязывать, и я разглядел его пальцы, снабжённые выпуклыми, бугристыми ногтями, под которыми виднелись полукруглые полосы грязи.


24 апреля 1915 года по приказу турецкого правительства, в Константинополе были проведены аресты среди армян. В своих домах были захвачены депутаты османского парламента от разных партий, настоятели монастырей, чиновники и редакторы армянских газет, адвокаты, писатели, все, кто имел вес в обществе. Почти все они погибли. Затем всех военнослужащих армян разоружили и направили в концлагеря. Началась первая великая трагедия Нового времени и первая попытка переделать историю человечества, зачеркнув одну его часть.

За несколько лет, последовавших за этим днём, в городах и деревнях Турции было истреблено около 1,5 миллиона армян, избиение охватило огромные территории, распространилось на Сирию, север Междуречья и Персии, и проникло, после бегства русской армии, на Кавказ. В воронку уничтожения ушли города, основанные древними царями, монастыри с гробами апостолов, мозаики, иконы и дарохранительницы, ковры, расписные керамические плитки и камни с нанесёнными крестами.

Исчез монастырь Нарек, где вопил в суровое небо Нарекаци, рассыпался университет Эрзнка, в котором сочинял Хованнес, прозванный из-за роста Плузом, то есть Коротышкой, скрылся навечно Тарский собор, построенный на месте рождения апостола Павла, испарились золотые сосуды, внесённые в монастыри византийским императором Василием, трон царя Сенекерима, корона иерусалимской королевы Марфы. Мертвецы были выброшены из могил турецкой чернью, схватившейся за лопаты в поисках спрятанных сокровищ. И только Мушское Евангелие уцелело – его разорвали пополам, и так пронесли через горные перевалы.

В Европе тогда шла война, и прелести мирной жизни забывались, заканчивалась Блистательная Эпоха, те, кто посещал театры и синематограф, были на фронтах, но ожесточение ещё не пришло. Жили еврейские местечки, разбросанные по всей Восточной Европе, работала готическая синагога Данцига и львовская "Золотая Роза", действовали бесчисленные ешивы – Паневежская, Воложинская, и раввинские дворы собирались по праздникам. Как далеко отсюда Азия, с её кровавыми фанатическими обычаями и укладом, лишённым человечности.


В платке гостя обнаружились сокровища: пара толстых обручальных колец, одна серьга с бриллиантом, серебряное чайное ситечко и несколько чайных ложек. Сообразив, что покупать это никто не станет, гость, наконец, стал уходить. Окинув стены нашего жилища прощальным взглядом, в котором особенно сильно проступили зависть и ненависть, он напялил галоши и вышел. Мы с дедом глядели в окно и видели, как он переходит двор и останавливается возле списка жильцов на жестяном листе, и тщательно прочитывает, шевеля усами.

Тут я спросил:
- Деда, а зачем он книгу смотрел?
Дед поглядел на меня и сказал с плохо скрываемым раздражением:
- Подумал, что она на армянском. Ишачий сын.
И выбросил тарелку гостя в мусорное ведро.


В самом начале февраля девяностого года я отправился за хлебом. В городе всё ещё было неспокойно. Митинги, погромы, ввод войск – всё успело пролететь, как страшный сон, да и человек, чувствующий себя несчастным, мало следит за окружающим миром. Тревога была разлита в воздухе, совсем не было машин, какие-то посторонние шумы проносились вдоль улиц, незнакомые звуки, напоминавшие отдалённый гул футбольного стадиона. Некоторые окна первых этажей были выбиты, на углу улицы Самеда Вургуна валялся игрушечный слон, а кварталом дальше стоял танк, замызганный и монументальный, совершенно не похожий на игрушку. Не доходя до танка, я свернул во двор. В углах бакинской подворотни, словно первый рыхлый снег, скопились перья, вылетевшие из подушек, и валялись чёрно-белые фотографии. Посреди двора врассыпную лежали книжки. Зачем-то, присев на корточки, я стал их перебирать. Там было несколько разрозненных томов Диккенса, какие–то советские шпионские романы и растрёпанная старинная азбука со странными буквами, в которых я признал армянские. Азбуку я поднял, сунул её под рубашку и понёс домой. Вечером я втайне от деда достал эту азбуку и раскрыл первую страницу. Там был грубо оттиснут силуэт двуглавой Горы с корабликом на вершине, на фоне морковных щёк улыбающегося солнца, а под горой, парами, были начертаны эти странные буквы – над каждой парой было по короне. На следующей странице был короткий текст, в котором буквы были снабжены прихотливыми закорючками, а завершался он почему-то не точкой, а двоеточием. Сразу под ним были несколько отдельно стоящих знаков, снабжённых двумя единицами, так народы мира отмечают первый стих первой библейской главы. Я знаю эту фразу:

«Берешит бара Элоим эт hа-шамаим вэ-эт hа-арец».
Осталось понять, как это произносят армяне.
Я перевернул страницу обратно и поглядел на знаки. Я знал лишь, как читаются первые три:

Айб. Бен. Гим.

Че* (арм.) - нет
Раши** - крупнейший средневековый комментатор Талмуда


Автор - Амирам Григоров.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments